Этому известному сценаристу 26 ноября исполняется 90 лет. Анатолий Фёдорович КОЗАК родился в Одессе в 1925 г. Во время Великой Отечественной войны семья оказалась в г. Хвалынске Саратовской области, откуда Козак из 10-го класса школы в феврале 1943 г. ушёл в армию. Служил в 11-й гвардейской воздушно-десантной бригаде, участвовал в Венгрии в Балатонской операции — ликвидации танковой группировки противника. В 1954 г. окончил ВГИК и свыше 50 лет проработал в отечественном кинематографе в качества сценариста. Он автор сценариев таких известных фильмов, как «Берегите женщин», «Джек Восьмёркин — американец», «Макар-следопыт»… Проживает в Москве. На днях отправил очередной свой сценарий на конкурс. Спокойно пользуется компьютерными благами и интернетом. Сотрудничает с «МК» в Саратове». Бывал в нашем городе. Вот автобиографические заметки ветерана Великой Отечественной, не раз интересовавшегося: «Как там ваш парк «Липки»?
Первое, что нас, «новеньких», заставили сделать в Балакове в пулемётно-миномётном училище, было — пройти санобработку в местной бане.
И здесь меня постигла первая армейская неприятность, которых за три года военной службы потом хватало.
У меня украли валенки.
Поскольку из Хвалынска в Балаково предстояло идти пешком, а февраль тогда был суровый, мне купили валенки. Я благополучно прошагал в них до Балакова, а тут, в раздевалке, после бани они… исчезли.
Из училища я вскоре попал в воздушно-десантную бригаду, и история с пропажей валенок отошла, как говорится, на второй, а то и на самый дальний план. Не до этого было…
…В июле сорок пятого, списанный в госпитале «по чистой», я вернулся снова туда, откуда уходил когда-то в армию в своих незабвенных валенках. Хвалынск, бурливший ещё не так давно напряжённой, я сказал бы, нервной жизнью — госпитали, масса необычных для местного глаза эвакуированных из далёких Черновиц, Одессы и Бобруйска, гастроли Винницкой оперетты (!), — теперь снова превратился в сонный районный городишко…
А мной овладел вдруг странный зуд, блажь, до смерти захотелось хоть на денёк, хоть на часок побывать в Балакове, где было наше училище. Я купил на базаре, где продавались трофейные немецкие вещи (совершенно новенькие), серую фетровую шляпу (вернее — шляпку, она была мне мала и едва держалась на макушке, но уж очень хотелось почувствовать себя гражданским, невоенным!), сел на местный (ещё колёсный!) пароход «Баранов», покурил на палубе два или три часа и соскочил на балаковский дебаркадер…
Как забилось сердце! Быстрым шагом, почти бегом поднялся я по булыжному спуску в город… Вот и наше училище. Двухэтажное здание из красного кирпича почему-то оказалось неожиданно маленьким и жалким. Заходящее солнце ослепительно-жёлто отражалось в стёклах окон на всех двух этажах, но на крыльце и за окнами было тихо… Училище, как рассказал мне прохожий мужичок, ещё год назад «отбыло», вернулось в освобождённый от немцев Симферополь.
Что оставалось делать? Я — в своей немецкой шляпе был здесь не к месту. Пароход из Саратова — только завтра. Я переночевал в Доме колхозника и утром отправился на пристань. Городок был теперь так же тих и уныл, как Хвалынск — ни военных, ни звуков музыки на плацу, ни раненых в голубых госпитальных халатах внакидку, в кальсонах и в шлёпанцах, ни выглядевших как-то странно, даже чужеземно, беженцев из Белостока, Вильно и Риги… Всё ушло, все убрались, все уехали, и Балаково почему-то напомнил мне осиротевшую усадьбу Раневской из знаменитой чеховской пьесы, где забыли человека.
Может быть, и я был здесь таким же ненужным?
Вдруг уже на спуске к пристани ко мне бросился вертлявый, явно не волжского типа человек:
— Пан! Пан вельможный, один момент! — заговорил он торопливо и даже преграждая мне дорогу. — Один момент!
Я остановился в растерянности.
— Вот, вот, — продолжал незнакомец, — это… как раз вам надо. Вот!
И он показал мне связку пёстрых галстуков, висевших на протянутой ладони.
Я отрицательно покачал головой.
— Нет! — почти закричал он, — это как раз для пана, уж я знаю.
Почему он привязался ко мне? Конечно, его привлекла моя дурацкая шляпка!
— Пан вельможный! Посмотрите, какой обертовар! От лучших майстров!
Неожиданно он заговорщицки понизил голос:
— А цо хлопец так смутный? Джевчина? Не кохае? О-о, то есть не клеско! Не надо быть смутным. Ты есть млодый!
Я попытался усмехнуться: неужели у меня на лбу написано, каким я почувствовал себя здесь лишним? Да и было ли здесь училище? С беднягой Мазуром, помешавшимся в атаке потом Денисенко и краснорожим лейтенантом Невидничим?
Я отстранил нелепого продавца галстуков и быстро пошёл к дебаркадеру, к которому уже приближался, шумно хлопоча колёсами, всё тот же провинциальный «Баранов», на котором я вчера умудрился приехать сюда в поисках прошлого…
Уже с палубы я видел «галстучника», всё ещё стоявшего в растерянности. Боже мой, откуда война занесла на Волгу этого несчастного? Почему он здесь остался, не уехал? Чем он живёт? И как здесь, на бедном булыжном спуске, усыпанном соломой, смогла появиться эта связка шёлковых галстуков, определённо знававших лучшие времена? Стоп, стоп, да это же немецкие, трофейные! Из какого-нибудь Лейпцига или Дрездена, из дорогого бюргерского шкафа, пахнущего специальными ароматными пакетиками, которыми прокладывают там бельё, сюда, в руки этого жалкого беженца… Я снова усмехнулся: как он меня назвал? Вельможный пан? Знал бы он, что «пан», потерявший валенки, бегал по этой улице в сменных ботинках без шнурков в курсантскую столовую, потому что первое, чем встретила его армия, была кража валенок. Никогда не забытых валенок…
